Блог mypress
| Пн | Вт | Ср | Чт | Пт | Сб | Вс |
|---|---|---|---|---|---|---|
| 1 | ||||||
| 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 |
| 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 |
| 16 | 17 | 18 | 19 | 20 | 21 | 22 |
| 23 | 24 | 25 | 26 | 27 | 28 | 29 |
| 30 |
- Ты что, и вправду хочешь расстаться? – спросила она и усмехнулась. – Ты так мучаешься, мой бедный! Мне даже жаль тебя. Ты знаешь, до тебя я встречалась с мужчиной, который, не долго думая, попросту выставил меня из своей машины. И я стояла под дождем посреди дороги. В легкой кофточке. И не знала, куда идти дальше. Ты помнишь эту кофточку? Сиреневая такая, трикотажная. По-моему, она тебе нравилась, - игриво сказала она и посмотрела на него.
Он поморщился. Достал пачку сигарет. Он знал, что она пуста, потому что выкурил последнюю сигарету еще на улице, перед ее подъездом. Потом он машинально засунул пачку обратно в карман. И теперь достал, зная, что она пустая. Но все равно открыл, заглянул внутрь и только потом произнес:
- Вот дерьмо!
- Спасибо! Спасибо, дорогой! Больше ты ничего не можешь мне сказать! – произнесла она горько.
Почувствовав приближающуюся истерику, он затосковал и быстро отвернулся, чтобы не видеть ее лица.
- Что это за картина? – он кивнул на висевшую на стене небольшую, небрежно сделанную картинку. На ней было изображено что-то вроде деревенского чаепития. Самовар, тарелка с баранками на столе. За столом – мужчина и женщина сельского вида. Она – в пестром платьице, со спущенным на плечи белым платочком, гребенка в волосах. Он – в темной рубахе, бородатый, с почерневшим от солнца лицом. В углу – кошка. Рядом с ней – блюдце с молоком. Лица у всех озлобленные. Даже у кошки на морде – злобное презрение: смотреть, мол, не на что. Сами дураки.
- Я этого раньше здесь не видел, - сказал он.
- Здраааавствуйте! – она говорила нараспев, иронически, противно растягивая «а». – Здрааавствуйте, пожалуйста! Она здесь уже два года висит!
- Я не видел, - повторил он. – А почему у всех лица такие злобные?
Она фыркнула, посмотрела на него снисходительно:
- Почему? А ты, милый, не замечал разве, что в деревнях очень часто встречаются озлобленные на весь свет люди? И злоба их безысходная. Потому что жизнь там тупая и однообразная. И выхода нет. От этого и пьют. А картинка очень хорошая, правдивая.
Он усмехнулся:
- Как будто в городе нет злобных людей.
- Ты, наверное, на себя намекаешь? – она саркастически улыбнулась.
«Боже мой, - подумал он с грустью, - настанет ли всему этому конец?»
- Скажи, ты окончательно решил уйти? – темные брови подлетели.
- Да.
- Тогда объясни мне, почему? Что не так? Что изменилось? Ведь я все та же, - она томно закатила глаза и вздохнула.
«Почему она такая? – думал он. - Ведь она неглупая женщина, в ней есть много хорошего. Но все эти гримасы, ужимки…. Почему обязательно нужно изображать из себя кого-то другого? Манерность, глупый сарказм, притворство…. К чему все это? Как будто специально, чтобы раздражать еще больше!»
Он посмотрел в окно и зевнул.
- Но ведь ты любил меня, что же произошло? – капризно спрашивала она, подергивая сережку. Он взглянул на нее. Она часто, задумавшись, теребила сережку. Он вспомнил, что раньше это движение его не раздражало. Теперь он смотрел, как неприятно удлиняется и перекашивается ее толстая мочка.
И вдруг ему показалось, что говорит она сейчас тоже машинально, что и ей давно надоел этот разговор, который она поддерживает просто по инерции, чтобы хоть что-то говорить. Он обрадовался, что наконец увидел ее настоящую, без притворства. Значит, сейчас она обязательно поймет.
Он в несколько шагов пересек комнату, подошел к ней, наклонился к ее лицу. От ее кожи исходил знакомый, несколько кисловатый запах.
- Слушай, давай уже это закончим поскорее, а? Ты же сама все прекрасно понимаешь. Мы оба устали. Просто расстанемся спокойно, и все. Я ухожу.
Он увидел, что глаза ее прояснились. Он очень обрадовался поддержке и заговорил быстро:
- Хорошо, что ты поняла. Я очень рад. Ну ладно, все. Ухожу. А тебе удачи. Правда, искренне.
Он уже надевал пальто в прихожей, когда она подошла к нему. Глаза ее, как обычно жирно подведенные, были полны слез. Тушь текла по щекам ручейками и капала с подбородка.
Ему стало жаль ее. Он протянул ей платок, обнял за плечи… Она всхлипнула.
- У тебя другая женщина? – спросила она громко.
Он отпрянул от нее и крикнул:
- Вот дура! Ну какая же ты дура, а? Идиотка! И как я мог выносить такую идиотку!
Он быстро сбегал по лестнице, бормоча себе под нос:
«Чертова глупая баба! Да пропади ты пропадом со своими дурацкими картинками, жалкими ужимками и гримасами! Кислятина! Я и сам с тобой прокис, потерялся».
Он выбежал на улицу. Споткнулся о камень, чуть не упал, долго ловил равновесие, загребая руками воздух.
Она улыбалась, глядя на него в окно, вытирая уголком платочка черные крашеные слезы.
По асфальтовой дорожке парка шел, тяжело ступая, сутулый старик в легком черном пальто. Ярко, до рези в глазах, светило дневное беспощадное солнце. Старику было холодно. В ногах чувствовалось противное трясение, на лбу выступили мелкие капли жирного пота. Идти было тяжело. Он еле-еле дошел до скамейки, грузно опустился на нее. Шумно выдохнул, широко распялив крупные ноздри.
Еще утром он почувствовал себя нехорошо. Причина известная – опять вспоминал свое детство, родителей, вот и разволновался. Детские воспоминания вставали в памяти ярко, живо, крупно. Особенно легко возвращались к нему детские чувства и переживания. Он вдруг вспомнил свой стыд – жгучий, полный, жаркий. Особенно за других, особенно за близких – самый мучительный. Вспомнил родителей: мать, её теплый, чуть горьковатый запах, милые складки у губ, горячие красные натруженные руки.… Вспомнил отца, его напускную презрительную насмешливость. Старик смутно припоминал, что отец будто чувствовал себя неловко с сыном, будто виноват был перед ним за что-то. Уже и не узнаешь за что….
Он вспомнил, что и сам стеснялся отца, часто грубил ему, бывало даже, что из дома убегал. И теперь его неожиданно пронзило то странное, двойное чувство, которое он мальчишкой испытывал к отцу: чувство глубокого презрения, иногда доходившее до ненависти, вперемежку с острейшими приступами нежности. Нежность была тяжелая, бессильная, парализующая. Какая-то безысходная нежность.
Сейчас он сам уже был старше своего отца. И вдруг он увидел себя со стороны – жалкий, несчастный старик, дрожащий от детских воспоминаний. И ему стало так тоскливо и одиноко, что он поспешил выйти из дома, чтобы быть поближе к людям. На улице ноги его от пережитого волнения задрожали, сдавило в груди, вот и пришлось присесть на первую попавшуюся скамейку отдышаться.
Сидеть было легче. Дыхание восстанавливалось, тряска в ногах утихала, но не прекращалась. Он посмотрел вокруг. На освещенной солнцем асфальтовой дорожке были начерчены классики. Начерчены криво, неумело. С цифрами в клеточках тоже был полный беспорядок: после двух стояла пять, за шестеркой шла тройка, написанная в другую сторону. Чуть поодаль старик увидел девочку лет пяти в желтом платье, с двумя тонкими русыми косичками. В правой руке она держала мелок и с явным удовольствием взирала на результат своих трудов. Налюбовавшись вдоволь, она отложила мелок и строго посмотрела на старика. Тот одобрительно кивнул. Она поняла, что ее работу оценили, и быстро отвернулась, притворившись, что ей и дела нет до какого-то там чужого одобрения, и быстро запрыгала по клеточкам на одной ножке. При каждом прыжке косички ее весело подскакивали.
Старик закрыл глаза. Дрожь никак не проходила. Он поежился.
Внезапно совсем близко он услышал голос:
- Что это у тебя тут? Покажи!
Он вздрогнул, открыл глаза и инстинктивно отодвинулся. У его скамейки стояла девочка в желтом платье. Старик увидел, что все её лицо усыпано крупными веснушками. Девочка вопросительно смотрела на него, указывая на что-то на его скамейке. Он присмотрелся и похолодел. На скамейке было крупно, старательно нацарапано гвоздем известное слово из трех букв. Девочка показывала пальчиком именно на это самое слово.
- Что здесь написано? – громко спрашивала она.
- Милая, иди поиграй лучше, - сказал старик, но было уже поздно. Девочка сосредоточенно, нахмурив маленькие брови, мучительно старалась прочитать это слово. И, как видно, читала, тихо-тихо шевеля губами. Чтение и осмысление продолжалось минуты три. Старик за это время судорожно придумывал какое-нибудь остроумное и вразумительное объяснение.
Наконец она подняла глаза. Лицо её просветлело. Она посмотрела на старика с торжествующим, победоносным видом. Старик понял, что она прочитала, и внутренне сжался.
- Жуй! – радостно выдохнула она, - Тут написано: «жуй», я прочитала, сама. Написали «жуй», а чего жевать? Здесь же ничего нет! Вот дураки-то!
Она рассмеялась, потом недоуменно пожала плечами так, что косички подпрыгнули, и убежала.
Старик улыбнулся. Он вдруг понял, что противная дрожь ушла. Расстегнул несколько пуговиц на пальто. Закрыл глаза, подставив лицо солнцу. И невольно улыбнулся снова. Ему наконец-то стало тепло.
Справка: «Юрьев день — 26 ноября — дата, с которой в России связывалось осуществление права перехода крестьян от феодала к феодалу (Выход крестьянский),в общегосударственном масштабе выход крестьянский был ограничен в Судебнике 1497 двухнедельным периодом — по неделе до и после Юрьева дня.»
По сути, Юрьев день-иллюзия свободы. Ведь крестьянин не мог точно знать, каким будет новый помещик, будет ли он лучше прежнего или же еще хуже.
Название фильма Серебренникова «Юрьев день» не только указывает на городок, в котором разворачиваетяя действие, оно явно отсылает к этой ситуации выбора. Пусть даже выбора между несвободой и несвободой.
Молодая успешная оперная певица Любовь Павловна едет «с ностальгическими целями» в родной городишко Юрьев. Она едет туда не одна, а переругиваясь с сыном, чтоб тот подышал «воздухом, которого скоро не будет». Далее они собираются отправиться в Вену, где и останутся на пмж. Из вполне успешной московской жизни (Любовь Павловна — заслуженная артистка РФ) к еще более успешной венской жизни, столице оперной жизни, можно попасть только после посещения безвестного унылого Юрьева. Потому что там нужно сделать выбор, который определит ее жизнь. Парадоксально, но только там она может быть свободной, не зависеть от импресарио и графиков, а сама спокойно разобраться, что нужно и должно делать.
Сын внезапно пропадает. Далее весь фильм обезумевшая от горя Любовь Павловна ищет сына. Сюжет, конечно, не нов, если вспомнить множество американских фильмов ужасов на подобную тематику. Здесь он разрабатывается на русской почве.
Во время ее поисков мы обнаруживаем, что потерянный сын начинает раздваиваться и даже растраиваться. Сначала — вполне условно. В рюмочной ей отвечают: «у нас много мальчиков в резиновых сапогах», в Кремле обнаруживаются его следы, а одна из служительниц видела только что мальчика в сапогах, но…в тюбитейке. Булгаковская дьяволиада по-юрьевски. Вскоре начинают появляться двойники не условные, а вполне конкретные, страшные и странные. Сначала утонувший Валек, одетый как пропавший сын, потом недавно появившийся в монастыре послушник Андрей Васильчиков (вместо Васильева), который пришел в храм в разных ботинках (в разных ботинках приехал из города сын Любови Павловны Андрей); и последний — уголовник Андрей Васильков из туберкулезного диспансера («у моего Андрюши в детстве тоже было подозрение на туберкулёз», - говорит ошеломленная Любовь Павловна, а потом удивляется еше больше, когда слышит от уголовника слова, сказанные ей сыном в машине: «я принадлежу к тем 5 процентам людей, которые водить тачку вообще не могут».
Что же получается? Каждый из них мог бы быть ее сыном. Каждый из них и есть ее сын. Поэтому она решает ждать Андрея здесь же, быть пока полезной другому «сыну». По всем христианским и человеческим законам она выбирает павшего ниже всех и страдающего от болезни Андрея-уголовника. Когда его порезали сокамерники, она омывает все его тело, лечит и слышит его шепот: «Мама!» Кстати, следует также отметить, что с проблемой двойническтва здесь прямо связана проблема называния, номинализма, которая по-разному обыгрывается на протяжении всего фильма (безымянный милиционер Серый — Сергеев, задавший эту проблему, множество Андреев, причем совпадает с именем сына героини не только имя, но и отчество; Андрей-уголовник смеется над своим именем, оно ему незнакомо, привычно прозвище — Мелкий; и, наконец, заканчивая самой героиней, прошедшей нелегкий путь от Любови Павловны до Люси). Имя здесь — судьба, крест.
Все оказываются равны перед сильным горем. Материальные различия и цивилизационный налет разлетаются в прах. И все становятся похожи друг на друга, превращаются в просто несчастных людей. С нашей героини вмиг слетает весь её московский лоск, сапоги на каблуках заменяют валенки, волосы она перекрашивает в оранжевый цвет (все женщини в Юрьеве красят волосы в оранжевый цвет- это самая дешевая и единственная имеющаяся там краска) и устраивается на работу уборщицей в диспансер, чтобы быть поближе к Андрею-уголовнику. Если в начале фильма, когда она пришла в дом к кассирше Тане, их разговор напоминал диалог глухих, между ними была очевидна пропасть (одна-богатая, успешная, говорит о Солженицыне, Бетховене, читает Блока; другая — нищая, одинокая, постоянно пребывающая в заботах, как избежать побоев пьяного брата, приходящего за деньгами), то к концу фильма эти две женщины похожи не только радикальным цветом волос, они абсолютно понимают друг друга.
Интересно, что не только сын, но и сама главная героиня явлена не в одном образе. В начале поисков, когда она приходит в рюмочную искать сына, вдруг возникает образ боевой бабы Люси, которая пела в хоре, сидела в тюрьме, а потом сгинула куда-то. Тогда сравнение Люси и интеллигентной изящной Любови Павловны кажется абсолютно невозможным и нелепым. Потом возникает образ девушки из Нагасаки, мучащий героиню, но оказавшийся лишь строчкой из песни. Плутая в этих образах, Любовь Павловна переосмысляет и себя саму. Потеряв сына и голос, она начинает осознавать себя частью этого мира, вполне гармонично там существуя: мирно переругивается с уголовниками, спит с Серым, тоже бывшим заключенным, а ныне милиционером-философом.
Очевидно, что евангельский мотив в образе главной героини задан. Здесь и всеобщая, всечеловеческая мать — Богородица, здесь и Магдалина, омывающая тело Христово (вспомним уже упомянутую сцену омовения тела уголовника Андрея), балансирующая между святостью и падением. Последняя сцена — пение в церковном хоре, когда героиня окончательно духовно слита со всеми, где она — всего лишь одна из многих, отсылает нас, как видится, прямиком к Льву Николаевичу Толстому.
Последнее, о чем хочется сказать. При всей глубине задумки и безусловном таланте режиссера следует отметить, что фильм несколько затянут, к концу уже откровенно устаешь ждать вознесения Любови Павловны, при этом почему-то нет ощущения цельности высказывания, картина будто состоит из отдельных кусков. И никак нельзя избавиться от странного чувства, что сопереживать страдающей героине не хочется.
1. Шоковая терапия.
Первое впечатление после просмотра — шок, сильнейшее эмоциональное потрясение, к которому абсолютно не был готов. Эта картина застает тебя таким, какой ты есть на сегодняшний момент, со всеми твоими проблемами, страхами, недостатками, застает врасплох, ты не успеваешь подготовиться к ней. А она вынуждает к тому, чтобы думать, чтобы чувствовать. Невозможно пройти мимо.
2. Омерзение.
После первого шока — гадливость, омерзение, тошнота. Многие остаются на этом уровне. Обвиняют режиссера Балабанова в извращенстве и успокаиваются, повесив ярлык и отойдя. ПОЭТОМУ СОВЕТУЮ ВСЕМ СМОТРЕТЬ ФИЛЬМ ДВА РАЗА!
3. Разобраться
Вполне законное желание для человека, который сумел подавить рвотный спазм и захотел понять, в чем же смысл картины. Ясно, что за леденящими душу кадрами скрывается что-то важное, что шок был необходим режиссеру для того, чтобы зритель наконец встряхнулся, проснулся, вышел из болота тошнотворно-приторного, вязкого гламура, в котором все давным-давно погрязли, и просвета не видно. Вывод: шок здесь не цель, а средство.
4. Критерий искусства и правдоподобие.
Существует много споров по поводу того, считать ли эту картину искусством или плодом больного воображения режиссера. Безусловно, это искусство. Здесь есть и второй, и третий план. Разве можно назвать образ, созданный Серебряковым, прямолинейным и одноплановым? А полусумасшедшая старуха, смотрящая по телевизору парады и конкурсы песен? А подполковник (Степанов), искренне переживающий из-за убитого на войне мальчика, обозленный от безысходности, перекладывающий заботу о похоронах на другого, который в свою очередь не хочет лишней возни с похоронами и тоже отсылает к следующему, которым и оказывается убийца.. Останься маньяк в живых, его еще бы и в звании повысили и премию выписали. Разве это не правда? Разве вы никогда не встречались с чем-то подобным?
Более того, «Груз 200» вызывает отторжение во многом потому, что это правда про нас, про страну, в которой мы живем, про людей, которые в ней живут. Всё узнаваемо: глубинка, в которой люди подыхают от пьянства и нищеты; жестокость и наглость ментов, ощущающих себя царьками, которым все дозволено, которые с легкостью, пОходя, могут лишить человека жизни, списав все на «сопротивление властям» или «попытку к побегу». Разве сейчас, в 2009-й, люди чувствуют себя защищенными милицией? Разве не правда, что обратившись к ней за защитой, можно вместо помощи получить ногой в печень?
Несмотря на правду и жизненность, понятно, что внутренний мир произведения эстетизирован, каждая деталь работает на общий смысл.
5. Советский Союз.
В начале фильма мы видим: «Основано на реальных событиях» и дату: 1984 год. О 1984 году Балабанов напоминает зрителю и перед конечными титрами. Конечно, эстетика «советскости» сохранена: и радостные и жизнеутверждающие песни, и пиво из трехлитровой банки, и платья, и обстановка в квартирах, не говоря уже о городе Ленинске. Советское сознание тоже передано — особенно ярко в образе Алексея (Серебряков сыграл отлично). Человек живет в какой-то унылой, грязной, бедной избе, продает спирт, сам напивается до потери сознания, жизнь его беспросветна..Но при этом он мечтает построить «Город солнца», в котором все будут счастливы, и жены будут общие. Кто же не знает этой утопической теории?
Лицемерность, лживость, дутость советской страны передает множество кадров: маньяк везет девочку к себе домой под бодрую музыку «В краю магнолий плещет море» - чудовищный диссонанс. Когда видишь перепуганное лицо девочки, уныло торчащие трубы на фоне серого неба, понимаешь, что везут её не на праздник, что никто её не спасет, тебе поют про магнолии…Какие магнолии? Где они?И существуют ли они вообще в этом странном и страшном мире? Безумная старуха смотрит по телевизору улыбающиеся лица членов политбюро…Два абсолютно разных, диаметрально противоположных мира спокойно сосуществуют в рамках одной страны.Один — страшный, полный жестокости, насилия, крови, убийств, сумасшедших людей, беспробудного тупого пьянства. Другой — счастливый, открыточный, там живут кравивые и радостные люди, добрые вожди, там поют веселые песни..Только он где-то там, далеко, на другом плане, потому что на первом — этот, страшный, безумный. В нем мы узнаем лица и детали, понимая с ужасом, что он нам близок, а тот, красивый — какая-то игрушка, пародия, даже издевательство над несчастными людьми.
6. Бог.
Спор о Боге и душе ведут заведующий кафедрой научного атеизма университета Артем Николаевич и простой мужик Алексей. Хотя простым его тоже назвать можно условно, он бросает фразы типа «Если Бога нет — значит, все позволено?», издевается над учеными словами Артема, говоря скромно «Мы тут тоже книжки читаем».
Алексей просто спрашивает: «Ты мне скажи, Бога нет?«Профессор начинает подыскивать слова и заводит разговор о первичности материи, говорит о дарвинизме. Алексей смеется в ответ и приводит один довод. Он рассказывает историю о том, как по глупости в молодости убил человека, мог бы не говорить, списали бы на другого, но он призналася и получил 10 лет строгого режима. «Потому что совесть не позволила молчать, потому что Бог во мне не позволил!» Интересно, что когда Алексея посадили по ложному обвинению вместо маньяка, профессор понимает, что Алексей не виноват, призывает его жену найти свидетелей этому, но на ее вопрос, будет ли он сам свидетельствовать в защиту Алексея, начинает мямлить про кафедру, репутацию, занятия… Он отказывается спасти Алексея потому, что Бога в нем нет. Видимо, осознав это, профессор в конце фильма приходит в церковь «пройти обряд крещения». «Да не обряд, а таинство», - поправляет его старушка в церкви.
7. Война.
Само название фильма «Груз 200» делает эту тему центральной. Замученная маньяком девушка ждет прихода жениха с войны как единственно возможное избавление от мук (про отца — секретаря парторганизации она к концу уже не вспоминает). Сцена с трупом, наверное, самая страшная. Маньяк прикручивает солдату все ордена — удвоенное издевательство над павшим в бою. Жалкий сумасшедший импотент властвует над героем войны. Да и вообще геройство в этом страшном, извращенном мире ничего, как видно, не значит: выше уже перечислялось, как военные чиновники перекидывали ответственность друг на друга, в конце концов возложив все заботы о похоронах на убийцу. Мать бы поплакала и позаботилась, но матери у солдата нет, а отец — в сумасшедшем доме. А государству плевать.
Надо сказать, что о грузах 200 Балабанов знает достаточно: в армии он служил радистом в самолетах, перевозивших эти самые страшные грузы. Он сам все это видел, он сам слышал множество страшных историй. Происходящий в фильме ужас-это, видимо, только небольшая часть правды. Нагнетание, удвоение и утроение ужаса возникает здесь, как я уже говорила, для того, чтобы хорошенько встряхнуть зрителя, заставить его думать.
8. Итоги.
В конце концов маньяка убивает жена Алексея. Но вот странно: выступая в роли избавительницы, девушку она не освобождает, а оставляет, прикованную к кровати, голую, в окружении трех трупов. Почему? Разве сложно было ей отстегнуть наручник, чтоб избавить несчастную от мучений? Возможно, Тоня посчитала, что девушка получает по заслугам, ведь из-за неё убили вьетнамца и погиб Алексей.
А возможно, ей было просто наплевать на страдания Лики. Она смотрит на девушку равнодушно. Ужасающе равнодушно. Здесь ни до кого никому нет дела. Профессор, который выбирает собственный покой, не вставая на защиту ложноосужденного Алексея; оборотистый молодой человек Валера, который видит, как девушку увозит маньяк, и спокойно уезжает. Ему плевать и на Лику, и на невесту, ждущую его в городе. Не говоря уже о милиционерах, находящихся рядом с маньяком. Это равнодушие гротескно отражено в старухе-матери Журова: она все время находится в другой комнате, все время, пока в соседней — насилуют и убивают. Она здесь, но будто её нет. Вот это страшно.
Понятно, что фильм Балабанова не только про Советский Союз, но и про нашу сегодняшнюю действительность. Про людей вокруг. Про пороки, существующие всегда. Конечно, они показаны в больном, жутком ракурсе, который не каждый может выдержать и воспринять. Ну что ж? На то у людей и мозг, чтобы думать. На то у людей и эмоциональный опыт, чтобы делать выводы. А смотреть или не смотреть, принимать или не принимать — личное дело каждого.
Когда я была маленькой, я очень любила кататься с горы.Понятное дело, что тогда и зимы были СНЕЖНЕЕ, чем теперь.
Я помню, как тащила свои санки на веревочке (сто раз порванной мной и заново привязанной моим любящим братом) в донельзя, просто ужасающе скользких сапогах (ещё бы, сама ж терпеливо, часами их раскатывала на первой попавшейся замерзшей луже!) я карабкалась на гору. Чтобы оказаться на вершине, требовалось приложить массу усилий: образумить разъезжающиеся ноги, миновать товарищей по езде, извернувшись от травмоопасных железных двухэтажных финок (это не жены финнов, а сани такие специальные), воцариться на Горе. Гора….Она манила. Она была громадна и величественна. Она была великолепна. И вызывала священный трепет…Боже мой, но как же сложно было забраться на неё! Но когда залез — счастье. Полет. Гора высокая, и я — птица…Миг — и уже внизу. И опять необходимо забираться на эту верхотуру, чтоб снова испытать мгновение блаженства….
Я недавно проходила мимо этой горы. Она до неприличия маленькая. Три шага взрослого человека — и вершина….Но ведь тогда она и правда казалась мне Эверестом. Она такая и сейчас. Можно спросить у любого ребенка. Он подтвердит. Он знает.
Дело во мне. Это я стала большая, скучная и неуклюжая. Вот и всё.
посвящается моему другу Ваньке
Ещё до Университета я волею судьбы оказалась в педагогическом колледже. Много распространяться об этом достойном заведении не буду, потому как злобствовать нехорошо.
Достаточно сказать, что попав туда, я узнала, где поблизости по сходной цене можно купить плюшек (как вы понимаете, я говорю не о хлебобулочных изделиях), как развести богатого мужика на деньги (на худой конец – на мобильник или mp3) , а также о том, что в университетах учатся одни убогие неудачники, которые кроме своих идиотских книг ваще ничего не видят и не понимают (как вы понимаете, это относилось непосредственно ко мне). И если ты знаешь по-английски немного больше, чем what is your name или do you speak english, значит, ты зеленый ботан, который должен тихо сидеть в уголку и не выпендриваться. А то хуже будет. Об этом, кстати, мне сказали доверительным шепотом две девушки, нежно прижав меня бедром к стене.
Подепрессировав пару недель на предмет своей горькой судьбины, я решила взять себя в руки. В это время у нас как раз началась практика. В детском саду. Я поняла, что, видимо, я конкретно нагрешила, если меня так жестко карают. И я смирилась. Взяла узелок со сменной обувью и отчалила в детский сад.
Сначала были ясли. Не знаю, кто уж разработал программу так, что в первую очередь практикантов отправляют к самым мелким. Представьте себе: посреди группы возвышается, как молодой тополь, практикант. Вокруг него, где-то на уровне его колен, прохаживаются или ползают двухлетние граждане. Когда ты пытаешься что-то ребенку сказать, он смотрит на тебя своими глазенками и ничего не понимает. И ответить может с трудом и не по данному вопросу. Или заплакать. Да так, что клерки из здания напротив вздрогнут и на секунду оторвут головы от своих бумаг.
Когда я вошла в группу на следующий день, мои ноги обвила пара маленьких ручек, далее последовал пронзительный крик: «МАМА!» Я подумала: «Господи, неужели я что-то пропустила в своей жизни?» Забавно, ведь они видят нас на уровне наших колен, а в пору вездесущих джинсов каково им, бедным, ориентироваться? Кругом мамы. Я улыбнулась. Дети, оказывается, не такие уж монстрообразные существа, как мне сначала казалось. И ещё я узнала, что помещение, где стоят рядками детские горшки, называется ГОРШЕЧНАЯ. Век живи – век учись!
Затем меня отправили в среднюю группу. Там был народ 4—5 лет. С ними вообще было прекрасно. Поладили мы почти сразу. Правда, Татьяной Дмитриевной меня так никто из них и не назвал, как того требовали наши преподы. Но я этого и не хотела. Кстати, поименования у нас заключались вот в чем: тебя толкают в бок или трогают за руку и говорят: «Завяжи шнурок» или «Застегни»» или просто молча подходят к тебе в расстегнутой куртке и ждут, когда ты сам, придурок, наконец догадаешься, что человеку молнию застегнуть надо!
У меня там появился друг. Его звали Ванька, ему было 5 лет. Он был первым хулиганом группы. Вешал за обедом макароны на очки сонливому соседу, болтал (частенько, со мной) и корчил рожи (о, это у нас с ним даже конкурс был на самую страшную рожу), когда воспиталка читала книжку, на тихом часе не спал, а набирал с собой в кровать кучу машинок, которые, понятное дело, выезжали из-под одеяла и падали с кровати, грохоча и пугая более сознательных граждан. Ванька ржал злорадно и продолжал свои раздолбайские штуки. Зимой на прогулке он говорил мне: «Пошли баб мочить!» И мы, спрятавшись за кустами, атаковали снежками ни в чем не повинных девочек из Ванькиной группы. Он считал меня своей, и мне это очень нравилось. Мне было свободно и весело с ним. Воспитательница радовалась нашей дружбе, потому что Ванька своими зловещими кознями доводил её до белого каления. Однажды к нам в группу пришла методистка, чтоб проверить, как я веду дневник практики. Естественно, никакого дневника практики у меня не было и в помине. Поясняю: дневник практики — это такая тетрадочка, в которую надо записывать, скольким ты помог помыть руки, сколько провел развивающих игр и какие культурно-гигиенические навыки привил юному человеку. В общем, занятие на любителя. Так вот, когда пришла проверяющая и обнаружила, что этого дневника у меня как раз таки и нет, она начала вопить на меня нечеловеческим голосом (как, собственно, поступают почти все проверяющие). В это время ко мне подходит Ванька и спокойно ток спрашивает: «Это что, бабушка твоя? Что это она на тебя так раскричалась?» Я еле-еле сдерживалась, чтоб не заржать. Методистка сделалась какого-то иссиня-малинового цвета. И убежала. А я ушла вместе с Ванькой в группу, где он мне живо начал рассказывать, как вчера смотрел фильм «Рассвет мертвецов».
Как-то раз нам задали принести рисунок ребенка на свободную тему. Естественно, я поручила рисовать Ваньке. Он сказал: «Хорошо, я нарисую тебе кошечку». Начал рисовать. Рисовал минуты три, потом и говорит: «нет, давай лучше дельфина!» Порисовал ещё, говорит: «Готово!» Я спрашиваю, глядя на какую-то странную и непонятную загогулину на листке: «Ванька, что это? Дельфин или кошечка?» Он отвечает: «Да ты что, не видишь разве? Это же трактор! Я трактор и рисовал!» В общем, он был великолепен!
Я ушла из колледжа, не доучившись, когда поступила в Университет. Естественно, я была этому очень рада. Но…. Я до сих пор вспоминаю своего Ваньку…. Какой он сейчас? Что из него вышло? Наверное, он будет хорошим парнем. Из хулиганов часто вырастают очень порядочные люди. Удачи тебе, Ванька! Пусть у тебя всё-всё будет хорошо!
Когда на улице совсем стемнело, я набила сумку конфетами и отправилась гулять. Люблю ночной Питер. Ночью город даже пахнет по-другому. Брожу, смотрю на темное небо, на ряды и столбики освещенных окон и улыбаюсь самой себе. Так приятно представлять, что за каждым окном – параллельный мир. У кого-то он пахнет супом, у кого-то блинчиками, у кого-то любовью, у кого-то надвигающейся ссорой…. Сколько понапихано таких вселенных в один дом – удивительно! Иногда окна выстраиваются в какой-то определенный узор или огромную букву А или Т. Я улыбаюсь. По дороге едут сотни машин, люди бегут домой с озабоченными лицами, торопятся. Я брожу просто так и никуда не спешу. Я могу спокойно наблюдать за всеми, ловить каждую минуту этого чудесного вечера. Под ногами шуршат ещё не до конца исчезнувшие листья, ветер перебирает мои волосы.
Мне вдруг начинает казаться, что уже скоро новый год, самый лучший на свете праздник. И этот вечер, на первый взгляд, обычнейший из всех вечеров тоже становится волшебным. И в воздухе возникает томительное предпраздничное ожидание, дарящее уверенность, что всё-всё на свете возможно…
Но уже совсем поздно. Пора идти домой, меня там заждались. Там пахнет Givenchy, уютом и мамиными пирожками. Я включу свет в своей комнате, и моё окно присоединится к мозаике миллионов других окон. И кто-то обязательно улыбнется, взглянув на него. И почувствует, что не одинок.
Как возникает любовь? Откуда она берется? Загадка величайшая….
Вот было тебе трижды наплевать на человека, жил ты с ним в параллельных мирах и даже не подозревал, что он существует…. Ты даже был счастлив без него…. И небо было, и солнце, и дождь, и радость, и грусть….
А потом появляется Он. Сначала незаметно, будто такой же, как все, будто один из них, обычных, сирых и убогих…. Потом постепенно, секунда за секундой, улыбка за улыбкой, разговор за разговором, прикосновение за прикосновением, мы становимся ближе и ближе. Мы двигаемся друг к другу неумолимо, неуклонно, катастрофически…. Это уже будто и не наша воля. И наступает такой момент, когда оба вдруг понимаем, что не вместе быть нельзя. Это даже не какое-то логическое заключение, это вне сознания. Данность.
И я спрашиваю себя: «Боже, как же я могла жить без него? Ведь это была не моя жизнь. И я была другая, сама себе чужая, ненастоящая….Как же я могла одна, без Него, гулять на Крестовском; вдыхать сырой, чудесный запах Невы; рассматривать старинные питерские здания, зимой разгуливать по вечернему, светящемуся огоньками Невскому, заглядывая в витрины магазинов, или рвануть вдруг просто так в какой-нибудь заштатный городишко…. Ведь это всё Наше. Для Нас Двоих.» Знаю, что и он думает о том же.…И в этом величайшее, щемящее до дрожи в коленках, счастье. Когда Он обнимает меня, я физически ощущаю, как маленькое солнце пробегает по Его венам и капиллярам и приходит ко мне, охватывает меня, а потом снова возвращается к Нему.
Каждая секунда вместе — радость. И каждый день я нахожу в нем что-то, совсем-совсем маленькую черточку, которую не заметила до сих пор, и снова влюбляюсь в Него…. Вспоминаю о Нём, улыбаюсь и прячу поглубже в память это фланелевое ощущение счастья.
И снова спрашиваю себя: откуда? Из каких недр судьба вдруг достала и подарила мне это чудо? И как Он узнал, каким быть, чтобы стать для меня единственным? И благодарю провидение, что наши дорожки не затерялись в миллионе других, а в один поистине прекрасный день взяли и свели нас вместе. И слились в один путь.
Вам весело? У вас хорошее настроение? Вы радуетесь? Вы довольны жизнью? Может быть, вы ещё и считаете, что справедливость всегда торжествует, что разум победит, и зло будет наказано? Тогда вам обязательно нужно посмотреть программу «Гордонкихот», которая с периодичностью в неделю выходит на первом канале. Эта передача – самый быстрый и эффективный способ спуститься с небес на землю и впасть в беспросветную депрессию. После неё хочется выть и посыпать голову пеплом. Или выходить с автоматом на улицы города. Словом, хоть как-то протестовать. Потому что невозможно согласиться с тем, что глупость, пошлость, самодовольство, хамство, дилетантизм и беспринципность победят всё, и ничто им противостоять не сможет. Согласиться с этим – значит поставить власть быдла во главу угла, признать эту власть единственно возможной и довлеющей над всеми сферами жизни общества. Именно в этом нас и убеждает господин Гордон своей передачей. С самого начала он постулирует, что эти люди, «чудовища», как он сам их называет, уже победили. И вот они, имена победителей: М.Задорнов, С.Минаев, С.Мавроди, К.Собчак…. Они успешны, состоятельны, они властители дум, инженеры человеческих душ. Им всё позволено.
К примеру, господину Задорнову позволено, и, кажется, даже должно открыть нам правду о происхождении всех народов от колена русского. Думаю, он считает это мессионерством. Джордано Бруно, мол, тоже не ценили современники. Слова Задорнова напомнили мне реплику из передачи «Прожекторперисхилтон» о том, что ученые нашли сандальки Харатьяна, которым 9 миллионов лет. Это доказывает, что мир начался с харатьянов. Там было смешно и понятно, что это шутка. Слушая псевдоисторическую и ложнофилологическую чушь, которую нес Задорнов с экрана, я была убеждена, что это тоже юмор. Но когда я поняла, что он не шутит, а сам верит в то, что говорит, убеждая в своей правоте зрителей, мне стало страшно…. Оппонировать Задорнову Гордон пригласил именитых ученых: филологов и историков. В этой ситуации их было жаль больше всех: они были вынуждены слушать весь этот околонаучный бред, и, видимо, по мысли Гордона, с легкостью разбить Задорнова по всем пунктам. Но этого не случилось. Ответ очевиден: оспаривать можно только какую-то научную концепцию, проработанную, состоящую последовательно из определенного числа пунктов. Вразумительных аргументов Задорнов не дает, все его тезисы основаны либо на каких-то полубожественных откровениях (как-то: нахождение во всех словах корня «Ра» и трактовка его в соответствии с именем египетского, кстати, а не русского, бога солнца); либо на собственных «открытиях» (как-то: обнаружение древних наскальных надписей на русском языке во время очередного приступа болезненного желания плюнуть в сторону филологии и истории). Оспаривать его слова станет только сумасшедший. Человек в здравом уме покачает головой и посоветует обратиться к специалисту на предмет старческого маразма.
И вот вам результат передачи: ученые дивились пещерной ереси, Гордон мрачнел, а всем известный сатирик вел себя, как пошлый самодовольный фигляр. И толпа, охваченная всепоглощающей волной квасного патриотизма, громко и радостно аплодировала. Теперь можно на скамейке, с банкой пива, в непринужденной дружеской беседе, со знанием дела заявить: «Мы, русские, круче всех. От нас все народы произошли. Без нас ваще никого бы не было!» И сослаться на известного ученого, филолога и историка, доподлинно это доказавшего: Михаила Задорнова.
продолжение следует….
* * *
Толпа. Гудеж и суета.
На меня бегут плечи, лица, спины.
Дышат, переступают, проходят.
Для них я ничто – очередная прохожая,
Мельчайшая деталь делового дня.
А я одна. Мне страшно от ненужности,
Ведь я не зря здесь – я впитываю в себя город.
И вдруг… Нет, не может быть!
Походка и спина – твои!
Радостно бегу, ширя шаг.
На ходу остановилась…
Что же я скажу тебе сейчас,
Я,
Ненужная, маленькая деталька мира?
Ведь ты такой большой, уверенный, смеющийся.
Нет, все равно! Снова нащупываю тебя глазами.
Умоляю – повернись, закутай сиянием
Бархатных глаз,
Ароматом волос, улыбкой, надежностью.
На твоей спине теперь
Две больших слезящихся дыры от моего взгляда.
Догнать тебя?
В очередной раз выпрашивать нежность?
Нет!
Надоело!
Представлю просто сейчас, что ты –
Один из них – серых, хмурых, безликих.
Отлеплю взгляд и уйду.
Странно, что иногда бывает сложно
Просто отвернуться.
Ничего, попробую…
Догнала. «Привет, как живешь?
…..Извините, обозналась.»
Отвернулась только сейчас, -
Безысходно,
Печально.
….В толпе галдеж.
* * *
Нет, я не была с тобой счастлива.
Нет, нет!
Разве можно назвать счастьем
Дежурство у окна
В дождливые сумерки,
Когда в каждом промокшем
Красивом человеке я видела тебя?
Срывалась к двери,
Но с отчаянием понимала,
Что он – чужой,
Что его ждет своя возлюбленная,
Да и какое мне дело
До их маленькой семейной радости?
Разве можно назвать счастьем
Тоску души, изорванной до крови
Сомнениями:
А прийдешь ли ты завтра?
И не станем ли мы с тобою,
Просто, как это ни было бы глупо,
Друзьями?
Я спрашиваю вас всех:
Можно ли это назвать счастьем?
Да! Да! Да! Да!
За всю жизнь я никогда
Не была счастлива так, как тогда,
У окна.
Да, я была с тобой счастлива!
Я – была!
Читать классику — хорошо. Но вот смотреть классику по телевизору или в кино, как правило, тоскливо. Остановлюсь на конкретных примерах.
«Война и мир»Экранизация С.Бондарчука лучшая. И лучше уже не будет. Попадания в образ стопроцентны.
Угловатый, смешной, нелепый, добрый медведь – Пьер в исполнении самого Бондарчука бесподобен и неподражаем. Андрей Болконский – Вячеслав Тихонов. Тонкий, умный, подтянутый, аристократичный, надменный. Наташа Ростова – Людмила Савельева. Худенькая трепетная девочка с темными глазами и тонкими руками, быстрая, нервная, пылкая, импульсивная. Элен Курагина – Ирина Скобцева. «Красивое животное», светская, лживая, глупая и развратная…. Долохов, Тушин, Василий Курагин, граф Ростов – все они настоящие, толстовские. Не говоря уже о самой атмосфере фильма, схваченном духе эпохи.
Я не хочу говорить о современной экранизации романа. Я не в праве этого делать, потому что не посмотрела её до конца — не выдержала. Неузнаваемые, чужие Пьер и князь Андрей… Я поняла, что это они, только лишь услышав знакомый текст из их уст. Надо сказать, он явно казался там инородным телом… Наташа с пустыми, ничего не выражавшими глазами… Мне стало обидно за Толстого, и я решила: лучшее, что я могу сделать для любимого нашего классика-это выключить телевизор. Так я и сделала, ни минуты не пожалев об этом
«Тихий Дон»Сколь шедевральна была постановка С.Бондарчуком «Войны и мира», столь же беспомощна оказалась его экранизация «Тихого Дона». Честно говоря, мне совершенно непонятно, как гениальный режиссер мог не видеть откровенной провальности этой картины, тем более, в сравнении с одноименным блестящим фильмом С.Герасимова? Невыразительное холеное лицо гея Руперта Эверетта может напомнить об удалом казаке Гришке Мелехове лишь в страшном сне. А Аксинья? Как можно сравнивать серенькую Дельфин Форрест и неподражаемую Элину Быстрицкую? Нет сомнений, что, несмотря на «незаметно вкрапленную» агитацию, фильм Герасимова остается лучшим. Во всяком случае, на сегодняшний день.
«Мастер и Маргарита»Я не верю, что Булгакова экранизировать невозможно. Достаточно вспомнить «Собачье сердце» В. Бортко с Евгением Евстигнеевым и Владимиром Толоконниковым. Тот же Бортко недавно выпустил «Мастера и Маргариту». Из удач: Коровьев (А.Абдулов), Мастер (А.Галибин – правда, раздражало, что он говорит голосом Безрукова), Иуда (Нагиев), Берлиоз (Адабашьян). Кажется, всё. Больше всего меня расстроил Воланд в исполнении Олега Басилашвили. Я очень уважаю этого артиста, у него множество прекрасных работ. Но Воланд….По-моему, это было ужасно.. Больной дряхлый старик вместо всесильного сатаны. Понтий Пилат – Кирилл Лавров. Он был прекрасным актером, это правда. Вспомним мимоходом его блестящее исполнение Ивана Карамазова и Черта. Но он не Пилат. Не Пилат, и всё. Кстати, в роли Пилата мне понравился Александр Сластин, он играет в спектакле «Мастер и Маргарита» в театре Балтийский дом.
Великолепный Кот – Бегемот в фильме был похож на свалявшийся диванный валик, а глядя на Маргариту (А.Ковальчук), казалось, что она вот сейчас возьмет и превратится в следователя Швецову из сериала «Тайны следствия».
«Золотой теленок»Если не ошибаюсь, режиссер О.Бычкова. В главной роли – Олег Меньшиков. Остапа Бендера не получилось. Лучший – Миронов. Остап действительно такой: легкий, искрометный, водевильный. Для него жизнь – игра, рулетка: «И очень может быть, что на свою беду я потеряю больше, чем найду». Остап Меньшикова – уставший от жизни, мудрый и печальный человек, которое всё давно осточертело. Паниковский был хорош – лукавый, прожженный еврей с масляными глазками. А вот Шура Балаганов, человек, постоянно пребывающий в неладах с уголовным кодексом, брутальный малый, кулаками разжимающий подковы, в фильме превратился в худенького мальчика с ангельским лицом. Понравился Козлевич- милый стеснительный шофер с неустановившимися религиозными взглядами. И самой чудесной находкой стала пара Лоханкин-Варвара в исполнении Михаила Ефремова и Инги Оболдиной.
«Идиот»Прекрасен. Вот она, классика в квадрате.
«Доктор Живаго»Фильм А.Прошкина с Олегом Меньшиковым в главной роли. По-моему, прекрасный сериал. Талантливый и добротно сделанный. Я увидела, как текст Пастернака живет. «Как будто бы железом, обмокнутым в сурьму, тебя вели нарезом по сердцу моему»…Там всё: любовь, смелость, долг, красота, выбор, страх, чувство вины и беды, разорванность семейных связей, революция, разобщенность, подлость, пошлость, честь…. Смотрите, если ещё не видели.
* * *
Устала. Устала. Устала.Устала.
Ты думаешь, если бы я могла
Всё это прекратить,
Разве не прекратила бы?
Если бы знала, что проживу, выстою,
Что смогу сделать вид,
Будто ты – просто часть
Мозаики моей жизни,
За которой встанут другие части,
Другие эпизоды.
Если бы я знала это,
Стала бы снова
Звать тебя,
Сознавая, что будет ещё больнее
Закрывать за тобой дверь
В очередной раз,
Видя твою растерянно – скомканную
Спину,
Видя твои виноватые глаза,
Зная, что ты всегда будешь уходить?
Плакать до спазмов в горле,
Курить до появления огненно-красных
Кругов перед глазами.
До одури, до обморока
Ненавидеть себя.
Бежать из квартиры,
Где
Всё говорит о тебе – но о тебе
Ушедшем, оставившем.
И обо мне, оставленной…
….И ты думаешь, если бы я могла
Всё это прекратить,
Разве не прекратила бы?
Если бы могла….
* * *
Я люблю сидеть на подоконнике,
Пить какао и курить в окно,
Я недавно прочитала в соннике,
Что в любви мне счастье суждено.
Ночь на город опустилась вялая,
Обхватила крыльями дома.
Я в окне – спокойная, усталая,
Неизменно, буднично, - одна.
Я не верю снам и предсказаниям ,
И зеркал разбитых не боюсь.
Мне пустые словеса – твои признания
Надоели: слыша, усмехнусь…
Не твоя – чужая – полюбовница,
И чужая – не твоя – жена,-
Твоего отчаяния виновница,
На глазах усталых пелена.
Царь-Девица, красота заморская,
Ты один, ты с кем-то – всё равно,
Вспомню, как читала тебе Бродского,
Улыбнусь.… И затворю окно…
Жила-была девочка. Самая обыкновенная: тонкие руки, острые плечи, прямой пробор, темные веснушки на носу. Она любила играть в куклы, гулять во дворе, есть клубничное мороженое в шоколадной глазури, - словом, всё, что обычно любят маленькие девочки. Но больше всего на свете ей нравилось слушать чудесные истории, которые каждый вечер перед сном рассказывал отец. Он не читал, а рассказывал, и от этого слушать становилось ещё интереснее. Отец знал, о чем говорил: он сам был в той волшебной стране, истории о которой так волновали девочку. В той прекрасной стране, где всегда тепло, все люди счастливы, и никто никогда не сходил с ума. По словам отца, попасть туда было не так уж сложно – нужно только отыскать желтую дверь в серой стене, открыть её и войти внутрь. Девочка смотрела в его глаза и понимала, что он сам постоянно искал эту дверь, но обессилел, и уже никогда не сможет найти. Когда ей исполнилось девять лет, отца расстреляли. Девочка предвидела, что так будет. Она почувствовала неладное за неделю до его гибели. Тогда девочка вошла на кухню, чтобы взять яблоко, и увидела там отца. Он стоял к ней спиной, снимая с гвоздя большую декоративную ложку хохломской росписи. Снял и положил в карман, а потом обернулся и заметил дочь, застывшую в дверях. Он шумно выдохнул носом, покачал головой и жалко, виновато улыбнулся. Заметался по кухне как огромная неуклюжая птица. Девочка отошла в коридор, давая ему выйти. Отец подошел к ней и присел на корточки, чтобы быть одного с дочерью роста. Он прижал её к себе и поцеловал в теплый пробор. Его глаза были пустыми, потухшими. Он как будто уже умер. Девочка поняла, что он прощается, и заплакала, испугавшись. ….Его расстреляли за то, что он ложкой делал подкоп в Америку. Его спросили: «Что, хотел пересечь границу? В Америку захотел?» И расстреляли. Девочка знала: ни в какую омерику отец не хотел. Просто он уже отчаялся найти желтую дверь в серой стене. Мать, услышав известие о его гибели, легла на кровать, отвернулась лицом к стене и шептала одно слово: «граница», «гра-ница», «грань-ица» Слово развалилось на буквы и потеряло всякий смысл. Через три дня мать принялась читать книги. Отец много читал. Но мать выбирала только книги со стихами. Главное, что неудержимо её влекло - это четкость границ между белым полем листа и короткими черными строчками. Глядя на аккуратные столбики букв, мать испытывала тихое спокойствие и умиротворение. Но едва ей на глаза попадалась книга прозы, страницы которой были испещрены теснящимися, наползающими друг на друга буквами, кое-как, наспех, склеенными в слова, благословенное спокойствие покидало её. Наглая толпа черных крючков наступала со всех сторон, била в глаза, заползала на пальцы. Объятая ужасом, несчастная женщина захлопывала страшную книгу, громко звала дочь и просила принести безопасного Есенина или Пушкина. Только так она наконец-то обретала покой. Шли дни, недели, месяцы. Время стремительно уносилось в прошлое. …..Мать сидела в ванной и что-то бормотала. Она очень часто, почти всегда бормотала себе под нос. Только когда ела и спала – молчала. Впрочем, когда спала, тоже бормотала. Девочка знала: это называется – бредить. Сейчас мать сидела в ванной, вода доходила ей до беспомощно обвисших треугольных грудей, распущенные светлые волосы закрывали лицо. « Ты как русалка», - сказала ей дочь. Женщина никак не отреагировала, только бормотать стала тише. Девочка закатала рукава, намылила старую жесткую мочалку и начала тереть большую белую спину матери. Мыло плохо пенилось, и ей приходилось тереть снова и снова. На рыхлой спине появились красные пятна. Девочка поочередно поднимала руки матери, мылила подмышки, потом живот, ноги. Через полчаса она помогала матери выйти из ванной, надеть халат, высушила и расчесала её длинные русалочьи волосы. Мать легла в кровать, укрылась одеялом, отвернулась к стене, не переставая, по обыкновению, бормотать. Девочка тоже легла спать и быстро уснула, утомленная очередным трудным днем. Во сне она увидела отца – в первый раз после его смерти. Он почему-то был небритый и немного чужой. Он улыбался. « Папа, ты ангел?» - спросила девочка. Отец продолжал молча улыбаться. Девочка бросилась к нему. Но ноги, как водится, утонули в текучем, бесконечном времени сна. Отец исчез. Девочка проснулась рано. На улице стоял туман. «Сегодня!» - сказала она. «Сегодня!» - сказало её отражение в зеркале. «Сегодня!» - сказали часы на стене. Сегодня! Сегодня! Сегодня! Она открыла дверь в комнату матери, заглянула внутрь. Мать, тихо напевая, сжигала в печке последний, темно-зеленый том энциклопедии «Жизнь животных». Девочка закрыла дверь и вышла из дома. Она увидела, как к остановке подошел грязный автобус. Девочка, не торопясь, переходила дорогу. Она знала, что её подождут. Двери автобуса открылись, впуская её. На переднем сиденье спал усатый старик-кондуктор. Двери закрылись. Автобус долго ехал по городу. Девочке показалось, что она окончательно потеряла и без того зыбкое ощущение времени. Автобус остановился. Выпустив её, тяжело вздохнул, выдохнул большой клуб темного дыма и уехал. Девочка осмотрелась. Обычный спальный район: дома, кусты, мусорные баки. Она пошла по тропинке мимо деревьев, повернула налево, потом направо… Серая стена. Желтая дверь. На ней надпись толстыми красными буквами-червячками: «пышечная». У стены сидят два кротких пьяницы, мирно переругиваясь. Лицо одного из них, одутловатое, небритое показалось девочке смутно знакомым. Он хитро подмигнул ей и подлил водки своему собутыльнику. Девочка подошла к двери, взялась за ручку, открыла. Дверь еле слышно скрипнула. Девочка улыбнулась. Она шагнула вперед и нежно прикрыла за собой желтую дверь. ….. Полчаса спустя немного протрезвевший человек тряс своего приятеля за плечо: «Слушай, тут же дверь была, около неё девчонка крутилась. А сейчас ничего нет. Неужели я так напился?» Его товарищ раскрыл глаза и почесал небритую щеку: «Показалось тебе, забудь». Потом поднялся и сказал, похлопав случайного друга по плечу: «Мне пора. Прощай». Отвернулся и медленно побрел прочь. Только тогда, увидев за его спиной крупные, сильно запыленные крылья, примятые на одну сторону от долгого лежания у стены, добрый пьяница понял, что сегодня, в этот туманный серый день на землю приходил ангел.